БИБЛИОТЕКА
МАНИПУЛЯЦИИ
ЗАБОЛЕВАНИЯ
БАЗОВЫЕ ВОПРОСЫ;
КУРОРТОЛОГИЯ;
ССЫЛКИ
О САЙТЕ


предыдущая главасодержаниеследующая глава

Неожиданное назначение

В мае 1939 года меня вызвали в Главное управление кадров Наркомата обороны. Заместитель наркома обороны но кадрам армейский комиссар 1 ранга Е. А. Щаденко, который меня принял, поинтересовался моей работой, расспросил о главных заботах. Я доложил, что за год своей работы в должности начальника медицинской службы округа много внимания уделял состоянию мобилизационной работы, знакомился с ней в основных гарнизонах и одновременно тщательно изучал постановку и содержание лечебно-профилактической работы в частях и госпиталях.

- Хорошо, - сказал Ефим Афанасьевич, выслушав меня. - Будьте готовы к новому назначению. Зайдите завтра еще.

На следующий день кадровики мне сказали, что со мной хотят познакомиться в Центральном Комитете ВКП(б). Направился туда. Инструктор, который меня принял, сообщил, что я назначаюсь на должность начальника Военно-санитарного управления Красной Армии. Этого я совсем не ожидал, так как считал, что к исполнению такой ответственной работы ее подготовлен. Окончив 7 лет назад Военно-медицинскую академию, я только три с небольшим года работал войсковым врачом в частях, а потом командовал курсом в Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова.

Когда я сказал об этом, тут же последовал звонок к Е. А. Щаденко, и тот передал мне приказание немедленно явиться к нему.

Вторая беседа с заместителем наркома обороны проходила не в таких спокойных тонах, как первая. В основном я только слушал его. Доводы о моей неподготовленности не были приняты во внимание. Выяснилось, что одновременно со мной в Москву были вызваны опытные военные врачи - Иван Александрович Клюсс и Петр Миронович Журавлев, а почему из трех кандидатов выбор пал на меня, Е. А. Щаденко мне разъяснил. Причина заключалась в том, что я окончил вечернее отделение Военной академии имени М. В. Фрунзе. Академия уже сыграла значительную роль в моей жизни, так как вскоре после ее окончания меня назначили начальником военно-санитарного отдела Ленинградского военного округа. Но если тогда в разговорах с начальством перед утверждением в новой должности академия не фигурировала, то сейчас это у Е. А. Щаденко было козырем более сильным, чем мои возражения.

Я просил заместителя наркома обороны обратить внимание на то, что один и тот же факт из моей биографии - окончание Военной академии имени М. В. Фрунзе - явился источником двух совершенно противоположных выводов, Наркомата обороны, с одной стороны, и моих собственных - с другой. Для руководства он послужил главным критерием оценки моей пригодности на предлагаемом посту. Для меня же полученные в академии знания не только расширили мой военный кругозор, но и заложили во мне убежденность в том, что ни по опыту врачебной деятельности, ни по военно-медицинским знаниям я не подготовлен к этой должности.

- Во всех войнах нашего прошлого, - пытался объяснить я Ефиму Афанасьевичу, - самым слабым узлом военного дела был военно-медицинский... Решить эту проблему может человек сильный, опытный, авторитетный.

- Решение о вашем назначении принято Маршалом Советского Союза Ворошиловым. - Щаденко встал, давая понять, что разговор закончен, и отрубил: - Мы не вправе обсуждать это. Так что возвращайтесь в Ленинград работать и ждите приказа... Все...

Из кабинета я вышел охваченный тревогой и сомнениями. Грядущая мировая война все яснее обозначалась на востоке и западе, близко от границ нашей страны. Японские милитаристы после неудавшейся в июле - августе 1938 года на озере Хасан военной провокации, направленной против нашей страны, часто нарушали границу Монгольской Народной Республики. На западе гитлеровская Германия в марте 1938 года присоединила к себе Австрию, затем оккупировала Судетскую часть Чехословакии, а через год, с молчаливого согласия западных держав, и всю страну. Она перестала существовать как самостоятельное государство.

Понимание того, что в случае войны на начальника медицинской службы РККА ляжет чрезвычайно большая ответственность за судьбы миллионов раненных в боях и больных, было главной причиной моего беспокойства. Я знал, что в первую мировую войну в русской армии санитарные потери составили 9 миллионов человек. Знал такие данные также по германской и французской армиям. Они тоже были потрясающими. Но к концу войны в армиях экономически развитых европейских стран и США резко возросло число танков и автотранспорта, позволявших осуществлять маневр сухопутными войсками, значительное развитие получили боевая авиация и автоматическое стрелковое оружие, легкая и тяжелая артиллерия. Однако мой опыт службы в войсках убедил меня в том, что многие командиры, которых я чтил и уважал за их героические подвиги в годы гражданской войны, смотрели на будущие задачи медицинского обеспечения боевых действий войск в лучшем случае глазами участников гражданской войны, а то и с позиций пациентов мирного времени.

Хочу в связи с этим рассказать о некоторых событиях первых лет моей службы в войсках.

В конце весны 1932 года, будучи младшим врачом 33-го стрелкового полка 11-й стрелковой дивизии, я неожиданно получил предписание явиться на стажировку в войсковую часть, дислоцировавшуюся в Наро-Фоминске. Она оказалась механизированной бригадой имени К. Б. Калиновского. С группой военврачей я приступил к изучению танковых войск и их боевого применения. На меня и моих товарищей произвели ошеломляющее впечатление танкетки и танки, их маневренность, подвижность и огневая мощь. Это было такое усиление "царицы полей" - пехоты, о котором можно было только мечтать. Я знал кое-что о танках, принимавших участие в боях конца первой мировой войны, да и в гражданской войне, но те обладали малой скоростью. Увиденные яге теперь боевые машины показались нам куда более выгодными во всех отношениях, чем "тачанки-ростовчанки", которые были грозным оружием в конце гражданской войны.

В бригаде были созданы все условия для того, чтобы мы как можно больше узнали о новом и могучем роде войск. По окончании стажировки я возвратился в Ленинград. Но стрелковый полк, в котором я служил младшим врачом, к моему удивлению, оказался в Детском Селе. Там я разыскал штаб, но никого из прежнего медицинского и строевого начальства не обнаружил. Мне предложили обратиться к начальнику штаба Н. Е. Алексееву, который временно исполнял и обязанности командира полка. Я был немедленно им принят. Он пожал мне руку, предложил сесть и, улыбаясь, сказал:

- Ну вот, как говорится, гора с горой не сходится, а человек с человеком... - Встретив мой недоуменный взгляд, начальник штаба полка спросил: - Разве вы меня не помните?

- Извините, пожалуйста, если запамятовал, - сказал я. - В тридцатом году в Урюпинских лагерях довелось мне встретиться с командиром кавполка, фамилия которого была Алексеев. Но встреча была настолько мимолетной, что лицо его не запомнилось. Единственное, что осталось в памяти, - это бритая голова, как у вас, и орден Красного Знамени на груди.

Мой собеседник рассмеялся:

- Так я же это и был, я...

Конфуз, конечно.

Тогда в его полку я проходил стажировку, бывал на учениях, часто заканчивавшихся кавалерийскими атаками, когда врачи-стажеры только за умение держаться в седле с готовностью принимались в среду командного состава полка как равноправные его члены. Там умение врача ездить верхом, как ни странно, ценилось куда выше, чем его медицинская подготовка. Поэтому новички, подобные мне, были в поле зрения командования полка и командиров эскадронов. Так что не случайно Никифор Ефремович Алексеев запомнил меня и узнал спустя два года.

Он сказал, что я назначен врачом 1-го танкового батальона, но должен исполнять обязанности начальника медицинской службы 32-й механизированной бригады 11-го механизированного корпуса, созданного в результате реорганизации 11-й стрелковой дивизии в период моей стажировки.

В скором времени прибыл комбриг Владимир Иванович Подшивалов. На петлицах у него был ромб. Человек плотного сложения, круглолицый, строевой командир и по внешности, и по своему внутреннему складу, он имел прямолинейный и открытый характер, был, как говорится, весь на ладони. В бригаде его побаивались, но и уважали за справедливость.

Вспоминается, как Владимир Иванович выступал с докладом о первой годовщине со дня создания корпуса. Корпус, как следовало из доклада, сформирован для развития тактического успеха в оперативный. Войдя в прорыв, он в состоянии предупредить занятие тылового рубежа не только отходящими войсками противника, но и его резервами, которые, не ожидая встретить сильного противника, окажутся застигнутыми врасплох и не в состоянии будут организованно сопротивляться. А внезапность, быстрота и решительность действий обеспечивают победу. Но для этого, продолжал Подшивалов, нужно обладать искусством вождения танковых соединений, которое должно основываться, с одной стороны, на большой проходимости, высокой подвижности, маневренности и огневой мощи танков, с другой - на умении выбрать важнейшие объекты разгрома и уничтожения, потеря которых подрывает оборону противника. Ввязываться частям и соединениям корпуса в бой для решения частных тактических задач недопустимо, за исключением тех случаев, когда объект хотя и не предусмотрен планом, но разгром его важен для решения главной задача корпуса. "Мы этим искусством, - заключил докладчик, - пока что не владеем, но должны и будем владеть. Однако время не терпит, попусту его терять нельзя".

Я проникся к комбригу уважением, видел в нем человека, во многом не похожего на других людей, уравновешенных, спокойных, но не принимавших близко к сердцу ни человеческих радостей, ни их горестей. Нет, они не безразличны к окружающему, не эгоистичны. Ведь вопросы личных благополучия и успехов небезразличны многим людям. Суть в том, насколько они выражены и как отражаются на отношении к делу.

Не допустить ошибки в оценке человека, его деловых качеств, в частности умения взвешивать все "за" и "против", не так-то легко и просто. В военном и военно-медицинском деле эти качества имеют особое значение. Командиру и медицинскому начальнику вверяется жизнь людей, первому - здоровых, второму - пораженных в боях. Иногда здесь приходится рисковать во имя дела, подвергать свою жизнь опасности. Узнать, кто на это способен, очень трудно, потому часто человеческие и деловые качества же всегда бывают открыты для окружающих.

В одной из наших бесед В. И. Подшивалов сказал мне, что я, мол, проявляю интерес к танкам, их боевым свойствам, но не поделился до сих пор с ним знаниями о приемах и методах медицинского обеспечения танковых войск, полученными в бригаде имени К. Б. Калиновского.

- Видите ли, товарищ комбриг, - ответил я на его упрек, - знания, полученные мной, увы, не отличаются исчерпывающей полнотой и ограничиваются двумя сугубо специфическими и узкими вопросами: как вытаскивать раненого танкиста из подбитой машины и эвакуировать раненых из танковых частей и соединений, действующих в тылу противника, в отрыве от пехоты. Начальник медицинской службы бригады, главный наш наставник, добросовестно раскрывал нам эту нехитрую премудрость, но военно-медицинских теоретиков, которые смогли бы поделиться мыслями о том, какой переворот произведут танки и авиация в природе общевойскового боя и операциях, а следовательно, и в их медицинском обеспечении, там не было.

В ответ на это В. И. Подшивалов заметил, что в военном деле опережающее развитие имеют теория и практика поражения людей и только потом начинается изучение вопросов их предупреждения, в особенности множественных, а также смертельных исходов у искалеченных. С такой точкой зрения его я согласился лишь отчасти и напомнил ему из "Войны и мира" Л. Н. Толстого гневное письмо князя Багратиона Аракчееву, вызванное нежеланием Барклая удерживать Смоленск. В этом письме красной нитью проходит мысль, что Наполеон находился в мешке, что он потерял бы половину своей армии и не взял бы Смоленска. Потеря 4000 солдат и офицеров не может служить оправданием отказу биться за Смоленск. Говоря о потерях, Багратион писал: "...хотя бы и десять, как быть? Война! Но зато неприятель потерял бездну..." Нужно подчеркнуть, что автор романа не случайно вставил эти последние слова в текст письма Багратиона. Потери-то были в три раза больше, около 12000 человек, из них больше половины раненых и контуженых. Я не случайно говорю об Отечественной войне 1812 года. Средства вооруженной борьбы в ней по тем временам не представляли собой чего-либо качественно нового. Потери же, понесенные войсками Багратиона, оборонявшими Смоленск 16 и 17 августа, свидетельствовали о сложности военно-медицинского дела. За 35 часов оборонительного боя потери ранеными составили более 6000 из 15000 сражавшихся и были слишком велики. Их легко назвать, но очень трудно оказать раненым первую врачебную помощь, организовать их лечение. Сколько нужно было иметь подвод, чтобы вывезти раненых из Смоленска? 1500, если на каждую поместить по 4 человека! А сколько нужно было иметь временных военных госпиталей, чтобы оказать людям хирургическую и терапевтическую помощь? 30, если в каждом из них по 200 мест!

Это не хитрая, но и не такая уж простая арифметика. Зная ее, еще нельзя сказать, возможно ли вывезти всех раненых из Смоленска, имея в армии 1500 подвод и 30 двухсоткоечных временных госпиталей. Армия около двух месяцев отступала и, соединившись с 1-й армией в Смоленске, собиралась сражаться за город. Для ее командующего приказание на отход из Смоленска в ночь на 18 августа было не по душе. Багратион готовился дать бой неприятелю. А это уже имело непосредственное влияние на медицинское обеспечение. Ни полевой генерал-штаб-доктор армии, ни директор госпиталей, подчинявшиеся дежурному генералу при начальнике штаба армии, не имели оснований вести эвакуацию раненых во что бы то ни стало, не теряя ни одной минуты. Они не боялись риска, что могут оставить раненых на милость врага. За их спиной стоял командующий со своим штабом. Это значит, что отделить чисто военное дело от военно-медицинского в условиях боевых действий войск очень и очень трудно. Но это еще не все, что не позволяет отделить чисто военные дела от военно-медицинских. Напомнил и то место в романе "Война и мир", где Пьер Безухов, следуя утром 25 августа из Можайска в действующую армию, встретил знакомого доктора, одного из руководящих Медиков действующей армии. Между ними произошел разговор. Я не мог тогда передать его В. И. Подшивалову дословно, но за суть его ручался. Пьера Безухова интересовало, где находилась позиция наших войск. Доктор ответил, что это не по его части. Вот каким было понятие военно-медицинского деятеля о военной медицине! Это ведь не что иное, как невежество. И это не художественный вымысел автора романа. Сославшись на свою некомпетентность в отношении позиций войск, доктор, однако, сказал Пьеру, что он их может увидеть с кургана у деревни Тутариново. На просьбу Пьера проводить его туда доктор ответил, что спешит к корпусному командиру, и тут же излил свою горечь по поводу того, что завтра, мол, сражение, ожидается 20 тысяч раненых и контуженых, а у них носилок, койко-мест, фельдшеров, лекарей не хватит и на 6 тысяч человек.

Цифры, приведенные в романе, основаны на документальных данных и как нельзя лучше свидетельствуют об организационной сложности военно-медицинского дела и о трудностях подготовки медицинского обеспечения боевых действий войск, даже если к ним готовилось и военное, и медицинское руководство. Я имею в виду не только гуманную сторону вопроса. Вовремя принять и во всех отношениях хорошо обслужить пострадавших солдат и офицеров само по себе слишком важно. Но, как показал опыт первой мировой войны, в русской армии раненые исчислялись миллионами. Были их миллионы и в немецкой, и во французской армиях. Первая мировая по организации Медицинского обеспечения резко отличалась от войн мануфактурного периода. Важнейшей ее особенностью было сохранение людских ресурсов для пополнения действующих армий за счет восстановления боеспособности у пораженных в боях и больных.

Я напомнил тогда комбригу о потерях в русской армии периода первой мировой войны и о том, что учет их был далеко не точен. Общие потери без больных составили более 8 миллионов человек, если учесть и действовавший Кавказский фронт. Из них более 4 миллионов приходилось на раненых, контуженых, обожженных и отравленных боевыми химическими веществами. К числу безвозвратных потерь относятся и 200 тысяч человек, пропавших без вести, поскольку в своем абсолютном большинстве это, надо полагать, были тяжелораненые, которых не нашли санитары-носильщики.

Если учесть, сказал я, что в медицинских пунктах частей и лечебных учреждениях умерли от ран и от отравляющих веществ около 450 тысяч, человек, то можно себе представить всю порочность организационной и чисто лечебной работы медицинской службы царской армии.

Исключительно высокой была и заболеваемость личного состава. Царская армия воевала три с половиной года. За это время заболевших и лечившихся в лечебных учреждениях было 5 миллионов человек. В целом же царская действующая армия лишалась в среднем за один год войны около 667 тысяч солдат и офицеров. Эта умопомрачительная цифра объяснялась многими причинами, о которых нужно помнить перед лицом новой войны. Главные из них: организация медицинской службы не отвечала характеру боевых действий; руководящий состав медицинской службы в мирное время не готовился к тому, что нужно уметь на войне; недооценивались значение подготовки медицинского персонала в мирное время к работе в условиях действующей армии и роль военно-медицинской службы и гражданского здравоохранения как важных источников пополнения действующей армии обстрелянными в боях солдатами и офицерами. Если эти причины начинают устраняться только в ходе войны, то это обходится слишком дорого.

С этими моими доводами В. И. Подшивалов согласился, однако попросил объяснить, почему я только частично согласен с его мнением, высказанным в начале беседы.

- Танки, их вооружение ничего нового в структуру боевых санитарных потерь не вносят, - ответил я. - Пушки и пулеметы находились на вооружении армии и до появления танков. Ранят ли солдата из пулемета, находящегося в танке или в окопе, средства и методы его лечения будут одними и теми же. Это же относится и к пушкам. Что же касается характера общевойскового боя и боевых операций, то применение танков его неизбежно меняет, что ведет к расширению и углублению пропасти между военно-медицинским делом в условиях боевых действий войск и военным и гражданским здравоохранением мирного времени...

- Пожалуй, вы правы, - сказал, прощаясь со мной, комбриг.


...Мне нужно было готовиться к сдаче дел начальника военно-санитарного отдела Ленинградского военного округа. С большой неохотой и ощущением горечи предстоящего расставания с городом, сыгравшим большую роль в моей жизни, собирался я в Москву.

Ленинграду и ленинградцам я обязан очень многим. Их благотворное влияние чувствовалось в течение всей моей жизни. В 1928 году меня приняли слушателем в Военно-медицинскую академию РККА. Годом позже я был переведен из кандидатов в члены партии, учась в академии, длительное время вел пропагандистскую работу на заводе "Красный выборжец". До академии мне удалось окончить рабфак с трехгодичным обучением, причем я не только учился, но и выполнял многочисленные общественные поручения: был секретарем игравшего большую роль в жизни рабфака исполнительного бюро студентов, при котором в числе многих комиссий была и экономическая, которую я возглавлял.


...И вот поздно вечером, в период белых ночей, зовущих ленинградцев на проспекты, улицы и набережные Невы, я сел в "Красную стрелу". Утром уже был в Москве, прибыл в Военно-санитарное управление и неуверенно сел в кресло начальника медицинской службы РККА (ВСУ).

Уже было сказано, что я не имел понятия об истории медицинского обеспечения боевых действий войск. Мне с этим разделом военной медицины нужно было незамедлительно знакомиться. Один из профессоров Военно-медицинской академии, начальник кафедры хирургии В. А. Оппель много писал о военно-полевой хирургии и печатался в хирургических журналах, а также выпускал разного объема монографии. В этих трудах Владимир Андреевич резко критиковал положения Н. И. Пирогова, которые он изложил в "Началах общей военно-полевой хирургии", увидевшей свет в 1865 году, то есть спустя 10 лет после обороны Севастополя, где Николай Иванович возглавлял главный перевязочный пункт, а также в двухтомном труде "Военно-врачебное дело и частная помощь на театре войны в Болгарии и в тылу действующей армии в 1877-1878 гг.", вышедшем в 1879 году.

Владимир Андреевич Оппель обладал прекрасной дикцией и был одаренным оратором. Его лекции слушались с большим вниманием. В аудиториях, в которых он выступал с докладами на хирургические темы, свободных мест, как правило, не было. В этом немалую роль играл полемический характер его выступлений. Это всегда вызывает повышенный интерес, особенно когда острие спора направлено не против простого врача, а против "чудесного доктора" и ученого с мировым именем, каким был Н. И. Пирогов. Лекции и выступления Оппеля подтолкнули меня к тщательному изучению трудов Пирогова. Я начал с военно-медицинских его работ. Меня поражала хватка Пирогова в изложении своих мыслей. Он, рассматривая деятельность медицинских работников в учреждениях войскового и армейского районов, утверждал, что они не могут ограничиваться в хирургических вмешательствах только медицинскими показаниями и противопоказаниями. На них резко влияет боевая обстановка, определяя объем этих вмешательств. Пирогов во время защиты Севастополя установил и другую закономерность, сводившуюся к тому, что не медицина, а администрация (санитары, санитары-носильщики, санитарный транспорт, полевые подвижные медицинские учреждения, временные и постоянные госпитали) играет главную роль в деле оказания медицинской помощи раненым на войне, во время боевых действий.

Говоря о влиянии боевой обстановки на хирургические вмешательства, он имел в виду, что потери возникают не одновременно и не равномерно в различных частях, соединениях и объединениях. Это-то он и называл травматической эпидемией. Положения, изложенные Н. И. Пироговым в "Началах общей военно-полевой хирургии", составляют основу не только военно-полевой хирургии, но и военной медицины целиком. Оспаривать, а тем более отвергать их, как это пытался мой учитель Владимир Андреевич Оппель, значит ставить знак равенства между военно-полевой и неотложной хирургией, между медициной вообще и военной медициной - в частности.

В самом деле, можно ли рассчитывать на высокий моральный дух тяжелораненого солдата, если сам он не в состоянии себе помочь, а ротный санитар появится неведомо когда. Можно ли мотивировать сокращение хотя бы на одного человека в роте санитаров только тем, что рот много? Тоже нельзя: один процент смертности среди солдат и офицеров, умерших на поле боя от кровотечения, составлял в среднем более 140000 человек, а рот-то меньше в несколько раз. Это может делать только невежда в чисто военном деле, не говоря уже о военной медицине. Можно ли рассчитывать на большую результативность работы хирургов медико-санитарных батальонов и рот (в бригадах), если они оперируют раненых, поступивших к ним в своей основной массе к исходу суток после ранения? Нет, будет большая смертность и инвалидность! Можно ли было рассчитывать на хорошее медицинское обеспечение наступательных операций наших войск, в частности тех, которые несли большие боевые санитарные потери, в два и более раза превышавшие физические возможности личного состава медсанбатов, если начальник медицинской службы армии не располагает резервом сил и полевых подвижных госпиталей? Ответ однозначен.

Мы выиграли Великую Отечественную войну ранеными, из числа которых, а также других пораженных в боях было возвращено в строй 10294368 человек. Сообщаю читателям любопытный факт: у, 25 солдат, принимавших участие в охране главных военных преступников на Нюрнбергском процессе, было 32 нашивки о ранениях!

предыдущая главасодержаниеследующая глава









© Злыгостев А. С., подборка материалов, статьи, разработка ПО 2010-2017
Саенко Инна Александровна, автор статей
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://m-sestra.ru/ 'M-Sestra.ru: Сестринское дело'

Рейтинг@Mail.ru